Психология климатического кризиса выходит из тени на полях саммита в Анталье

Делегаты 31-й Конференции сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата собрались в Анталье на фоне рекордной жары: температура в Турции достигала 50,5 градуса, а лесные пожары уничтожили около 154 тысяч гектаров. По оценкам председательства COP31, в 2024 году страна потеряла почти 643 миллиона рабочих часов из-за теплового стресса. Вместо привычного спора об углеродных целях организаторы сделали ставку на здоровье как на язык, который ближе людям и труднее обойти политикам. Открывающий день саммита был объявлен Днём здоровья, а среди объявленных инициатив появилась Анталийская инициатива по устойчивости здоровья. Именно в этом контексте Европейская федерация психологических ассоциаций впервые участвует в работе конференции в статусе наблюдателя при Рамочной конвенции ООН, а журнал European Psychologist открыл свободный доступ к пяти статьям специального выпуска «Климатический кризис и человеческий фактор» ^[1].

Климатический кризис как психологический процесс, а не только физический

Спецвыпуск European Psychologist опирается на аналитический документ федерации 2024 года, где сформулированы десять психологических условий, от которых зависит, будет ли климатическая политика поддержана и исполнена. Ключевой тезис документа состоит в том, что климатическое бездействие укоренено не только в недостатке информации, но и в психологических барьерах: проблема воспринимается как далёкая и неопределённая, а требуемые изменения — как отложенные по результату. Вышедшие в подборке работы показывают, как эти механизмы работают в конкретных ситуациях. Обзор Магдалены Будзишевской предлагает рамку компетенций для практикующих психологов, работающих в условиях долгосрочной климатической чрезвычайной ситуации: эмоциональные, когнитивные, межличностные и экзистенциально-культурные навыки, без которых практика продолжает работать с последствиями, а не с источником напряжения ^[2].

Исследование Элизабет Глунц и коллег с использованием машинного обучения показывает, что индивидуальную адаптацию и коллективные действия предсказывают не общие установки, а конкретные климатические эмоции — энтузиазм, вина, ощущениеОщущение — субъективное переживание сенсорного качества, например света, звука, прикосновения или температуры, возникающее при работе сенсорных систем. изоляции — наряду со стилями совладания и возрастом ^[3]. Работа Клары Кюнер, Гудрун Райндль и Ханнеса Цахера уточняет эту связь, различая эмоции и проэкологическое поведение на уровне между людьми и внутри одного человека с течением времени, что позволяет точнее проектировать интервенции, не сводящиеся к запугиванию или воодушевлению ^[4]. Ягода Мытых описывает «сделку видимости»: чем заметнее учёный-климатолог в публичном пространстве, тем выше психологическая цена- от эмоционального истощения до враждебности, — и эти издержки встроены в саму роль публичного эксперта по климату ^[5]. Работа Ильки Гляйбс и Лизы Функ обращается к лидерству идентичности: лидеры, создающие ощущение общей принадлежности группы, повышают коллективную эффективность и тем самым способствуют климатическому действию ^[6].

Разрыв между исследовательским языком и языком планов

В те же дни, когда стал доступен спецвыпуск, Европейское региональное бюро Всемирной организации здравоохранения опубликовало доклад, в котором собраны двадцать вмешательств из пятнадцати стран региона. В документе прямо говорится: волны жары, наводнения и лесные пожары способствуют росту тревожности, депрессии и посттравматического стрессового расстройства, а медленные изменения среды — подъём уровня моря, наблюдениеНаблюдение — целенаправленное восприятие и регистрация событий; как исследовательский метод оно предполагает заранее определённые правила отбора и описания данных. за трансформацией ландшафтов — порождают хронический стресс, вину и чувство утраты. Региональный советник по психическому здоровью Ледия Лазери сформулировала разграничение, имеющее не только клиническое, но и политическое значениеСодержание знака, слова или действия, закреплённое в практике употребления и позволяющее людям обобщать опыт, понимать сообщения и координировать деятельность.: беспокойство, гнев или печаль по поводу климата сами по себе не являются психическим расстройством, это понятная реакцияРеакция — изменение состояния или деятельности организма в ответ на воздействие; в эксперименте — конкретный регистрируемый ответ. Его время, точность и условия выполнения рассматривают совместно. на реальную угрозу; поддержка необходима тогда, когда переживания становятся невыносимыми, нарушают повседневную жизнь или лишают человека ощущения контроля. Опросы молодёжи в десяти странах показывают, что до 65 процентов респондентов в Финляндии, Франции, Португалии и Соединённом Королевстве сообщают о беспокойстве из-за изменения климата, а до 37 процентов говорят, что это отрицательно сказывается на их повседневной жизни ^[7].

На параллельном мероприятии в Анталье, организованном Оксфордским университетом с участием ЮНИСЕФ и организации Save the Children, старший научный сотрудник по климату и психическому здоровью Эмма Лоуренс представила результаты проверки национальных планов адаптации. Исследование, опубликованное в 2024 году в журнале The Lancet Child & Adolescent Health, охватило 160 стран и не обнаружило ни одного плана, где психическое здоровье детей было бы выделено в качестве самостоятельного предмета защиты. Последующий обзор 193 национальных планов, проведённый в июле 2025 года, показал, что в 58 процентах документов психическое здоровье вообще не упоминается, а ещё одно исследование, соавтором которого выступила Лоуренс, обнаружило конкретные меры по психическому здоровью лишь примерно в пятой части проверенных планов по реагированию на жару ^[8].

Нейробиолог Бурчин Икиз, возглавляющая международную рабочую группу по нейроклимату, добавила, что волны жары способны нарушать внимание, сон и обучение детей, а переживание бедствия, в том числе внутриутробно, может менять структуру мозга и повышать риск последующих расстройств; она назвала здоровье мозга в климатической политике «большой слепой зоной». ЮНИСЕФ подсчитал, что в 2024 году как минимум 242 миллиона учащихся в 85 странах столкнулись с нарушением учебного процесса из-за экстремальных погодных явлений — это каждый седьмой школьник в мире ^[9].

Что уже работает и чего не хватает для системы

Доклад Всемирной организации здравоохранения описывает модели, которые пытаются закрыть разрыв снизу. В Словении после разрушительных наводнений 2023 года государственные учреждения, медицинские специалисты, гуманитарные организации и местные сообщества скоординировали работу: мобильные бригады по охране психического здоровья, телефонные линии помощи и практическая поддержка помогли тысячам пострадавших семей, а помощь продолжали оказывать и после острой фазы чрезвычайной ситуации. В Эстонии проект, возглавленный Зелёным движением, выстроил работу с климатической тревогой у молодёжи от 16 до 25 лет через учебные материалы для молодёжных работников, группы взаимной поддержки и инструменты самопомощи — при принципиальном отказе трактовать саму тревогу как диагноз. Эти примеры показывают, что речь идёт не о расширении психиатрической койки, а о создании ступенчатой помощи и социальной инфраструктуры устойчивости ^[7].

Авторы доклада фиксируют фрагментарность: вмешательства существуют, но институциональные рамки для их регулярного воспроизводства и внятные маршруты перенаправления остаются слабым звеном. Психологическая помощь в условиях климатического стресса упирается в ограничение, которое легко смешать с чисто административной проблемой. Дефицит кадров означает, что профильных специалистов объективно не хватает; перегрузка же описывает ситуацию, когда имеющиеся специалисты работают за пределами нормативной ёмкости своих ресурсов. Первая проблема решается подготовкой и наймом, вторая — перераспределением нагрузки, супервизией и изменением организационных процессов. Климатические бедствия увеличивают спрос на помощь и одновременно повышают нагрузку на тех, кто её оказывает, поэтому жизнестойкость профессионального сообщества оказывается не метафорой, а условием работоспособности системы в момент, когда она нужнее всего ^[10].

Что остаётся открытым после Антальи

Специальный выпуск European Psychologist и доклад Всемирной организации здравоохранения, появившиеся в одни и те же дни, описывают один и тот же сдвиг с разных сторон: исследовательский язык уже выработал понятия для описания климатического дистресса, мотивации и коллективной эффективности, но институциональный язык планов, бюджетов и мандатов пока не освоил эти понятия в качестве операциональных категорий. На COP31 здоровье стало рамкой, через которую климатическая политика пытается говорить с обществом, но психическое здоровье и поведенческие механизмы остаются на периферии этой рамки. Вопрос, который остаётся открытым, состоит не в том, достаточно ли психологических данных, а в том, окажутся ли они в следующем цикле обновления адаптационных документов встроенными в строку расходов и в перечень обязательств ^[11].