Предмет и задачи
Логично считать, что культурно-историческая психология сфокусирована на глобальной проблеме роли культуры в психическом развитии как в филогенезе, включая антропогенез и последующую историю, так и в онтогенезе. Майкл Коул предпочитает использовать термин культурно-историческая психология для обозначения одного из вариантов культурной психологии, к которому он причисляет себя и ряд российских психологов, главным образом Льва Выготского и его школу. Принципиально неверно отождествлять культурно-историческую психологию с исторической психологией, изучающей общественную историю с психологической точки зрения и разрабатывающей проблему психологического фактора в истории [1].
Исторические корни
Коул, посвятивший свою книгу культурно-исторической психологии, назвал её наукой будущего, но, как следует из истории культуры, это также наука прошлого. Более того, с неё начиналась практическая психология, решавшая задачи управления поведением и деятельностью людей и возникшая задолго до научной психологии. Примером может служить мнемотехника, хорошо известная и практиковавшаяся как минимум с античности. Её задачи вполне можно сформулировать в терминах культурно-исторической психологии в версии Выготского как разработку и овладение знаковыми средствами, которые превращают память из натуральной психической функции в культурную, в высшую психическую функцию. При этом речь шла не о зарубке или узелке на память, а о внутренних, идеальных средствах запоминания, которые вырабатывались в ходе упражнений памяти. В диалоге Платона «Федр» Сократ рассказывает о встрече древнего божества Тевта с царём Египта Тамусом. Тевт показал царю многие свои изобретения, в том числе письмена, которые сделают египтян мудрыми и памятливыми, так как найдено средство для памяти и мудрости. На что царь сказал: ты, отец письмен, из любви к ним придал им прямо противоположное значение. В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашёл средство не для памяти, а для припоминания. Ты даёшь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых [1].
Основные понятия
Как мы видим, эта история вполне современна. За две с половиной тысячи лет люди и психологи так и не решили, что лучше: богатая память или средства припоминания? На этот вопрос не ответила и современная культурно-историческая психология, для которой понятие опосредствования стало центральным. Но оно было таковым и для диалектики Гегеля. Без опосредствующей роли символа невозможно превращение вещи в идею и идеи в вещь, как писал Павел Флоренский. Не опосредствованные взаимно, изолированные или чистые психические функции, если таковые встречаются в жизни, а не в лаборатории, являются механическими и не имеют перспективы развития. Они, по словам Гегеля, остаются соединением, смесью, кучей. Нужно сказать, что это в полной мере относится и к взаимно не опосредствованным знаниям, представляющим собой функциональный орган индивида. Об этом недвусмысленно пишет Гегель: механический способ представления, механическая память, привычка, механический образ действия означают, что в том, что дух воспринимает или делает, недостаёт присущего ему проникновения и присутствия. Мертвым механизмом является процесс взаимодействия объектов, которые непосредственно являли себя как самостоятельные, но именно поэтому на самом деле несамостоятельны и имеют свой центр вовне себя [1].
Значение
Своеобразной реакцией на недостаточную объяснительную силу схем взаимодействия психических функций, предлагавшихся классической психологией, можно считать появление призывов к органическому мировоззрению, добавление к психическим функциям, состояниям, феноменам эпитета живой: живой образ, живое движение, живое слово-понятие, живое знание, даже живое чувство, живая память. В чём же состоит заслуга культурно-исторической психологии, если о включённости памяти в культурный контекст и её средствах размышляли испокон веку? Культурно-историческая психология сделала плодотворную попытку вернуть в культурный и жизненный контекст вырванные из него классической экспериментальной психологией психические функции. Её можно считать новым и закономерным этапом развития психологии: если бы классическая психология не накопила материал, не изучила изолированные функции, не построила онтологию психики, нечего было бы окультуривать и одухотворять, возвращать в жизнь и культуру. Важно, что этот возврат происходит не умозрительно, а практически и экспериментально. Отсюда и концептуальный каркас культурно-исторической психологии, оперирующей понятиями психологических орудий, инструментов, средств, медиаторов, артефактов. Основными психологическими орудиями в учении Выготского являются знаки, особенно слово, проявляющие себя в знаково-символической деятельности, различные формы которой были предметом его внимания. Полный перечень медиаторов включает в себя знак, слово, символ, смысл, миф. Огромную роль в развитии играют персонифицированные медиаторы, к которым могут быть отнесены боги, родители, учителя, вообще значимый другой. Этот инструментальный набор медиаторов наглядно демонстрирует принципиально междисциплинарный характер концептуального и методологического аппарата культурно-исторической психологии, с чем, собственно, как правило, и связываются хронические трудности на пути институционализации этой науки [1].